Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы

Поиск в нашей Библиотеке и на сервере imwerden.de

Сделать стартовой
Добавить в избранное


     

    ЖУРНАЛ "ВРЕМЯ И МЫ"
    (№13, 1976)

     

     

    Журнал литературы и общественных проблем "Время и мы, №13" (ноябрь 1976; PDF 1,6 mb) — прислал Давид Титиевский

    Содержание:

    ПРОЗА

    Борис Ямпольский*
    "Большая эпоха" ... 3

    Цви Луз
    "Шуламит" ... 96

    ПОЭЗИЯ

    Стихи современных поэтов
    "Лирическая мозаика" ... 122

    ПОЛИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА, ФИЛОСОФИЯ

    Михаил Ледер
    "Афера, или дело, которое тянется 22 года" ... 128

    А. Синявский (Абрам Терц)*
    "Я" и "они" ... 168

    ИСКУССТВО

    "Аполлон-77" ... 184

    ИЗ ПРОШЛОГО

    Юлий Марголин
    "Сентябрь, 1939" ... 193

    Коротко об авторах ... 222

    Digest of the 13th issue of "VREMIA I MI" ("Time and We") ... 223

    ФРАГМЕНТ ИЗ КНИГИ Б. ЯМПОЛЬСКОГО. В НАШЕЙ БИБЛИОТЕКЕ ЭТО ПРОИЗВЕДЕНИЕ ВЫЛОЖЕНО ПОД НАЗВАНИЕМ «АРБАТ, РЕЖИМНАЯ УЛИЦА»

          Рядом с ордой айсоров жила тихая сердитая старушка с мертвыми глазами и усеченным, как конус, подбородком, не соприкасаясь с шумной, таборной жизнью, глухая ко всем слухам, сплетням, кухонным интригам, не читая газет и журналов. Даже радио в ее комнате молчало.
          Во всех комнатах, по всему длинному коридору радио целый день орало, хрипело, протяжно пело хором Пятницкого и плясало, топотало ансамблем песни и пляски или говорило государственным голосом Левитана, а эта комната мертво молчала, и даже подслушивавшие ничего не могли услышать, а в замочную скважину ничего не было видно — с той стороны торчал ключ.
          Уже и к участковому поступали анонимки, что в этой комнате слишком подозрительно тихо, старорежимно, несоответственно бурному текущему моменту, что, как старосветская помещица, живет Розалия Марковна, и в этой подозрительной тишине, может статься, кроется что-то агентурное. Но приходил участковый в тонких сапогах, при каштановой кобуре, и, вежливо постучавшись к Розалии Марковне, осторожно входил в ее комнату, оглядываясь и все запоминая, задавал несколько отвлеченных историко-биографических вопросов, и, получив от нее исчерпывающие ответы, выходил спокойно, и даже как-то косо, сердито поглядывал на столпившихся у дверей анонимов, глядевших в его руки — не вынесет ли он оттуда бомбу или банку с ядом.
          Жила Розалия Марковна, как ночной мотылек. Только в полночь, когда никого уже нет на кухне, когда остыли примуса и керосинки, и все дремлет, неслышно прошелестит на кухню и что-то там сварит, вскипятит в своей кастрюлечке какое-то варево, и быстро унесет в свою комнатку — и слава Богу.
          Правда, говорили, что не всегда была такой тихой и незаметной Розалия Марковна, что когда-то, в давние времена, была она суфражисткой, ходила в эсдеках или даже анархо-синдикалистах, и бушевали в этом крохотном теле террористические бури, и прятала она у себя под кроватью бомбы, и даже раз метала бомбу под карету кровавого губернатора. Но уже в это решительно трудно было поверить — как она этими кроткими, сухими, в веснушках ручками могла и прикоснуться к бомбе.
          Розалия Марковна, наверно, всегда была худенькой женщиной, но теперь она высохла совсем в девочку-подростка, со сморщенным, как груша из компота, личиком, и молнии, некогда сверкавшие на этом лице, совсем затянуло сетью морщинок, терпеливым покоем.
          Я иногда приходил в ее мертвую комнатку и перебирал тяжелые картонные листы ее "боевого", как она говорила, альбома. На старых тусклых снимках я видел нежное пастельное местечковое личико гимназистки, потом она стриженая, гордая курсисточка, потом властная, суровая, разрушительная, в кожанке и высоких шнурованных румынках, с маузером в деревянной кобуре.
          Как она ораторствовала, удивляя градоначальников, становых, городовых, сколько речей произнесла, сколько протестов, поправок к резолюциям, сколько слов в порядке ведения собрания по мотивам голосования.
          А теперь затихла, будто зашили ей рот, замолкла навсегда> как моль.
          В ее комнатке было несколько фикусов с большими толстыми, лопатообразными листьями, которые она мыла мылом. И в этой захламленной комнатке они казались живыми пришельцами из другого, давно забытого, а некогда существовавшего мира, который был до всего этого, до террора, до комиссарства, до коммунальной Москвы, там далеко, в тихом зеленом мире палисадников, желтых подсолнухов, утреннего крика петухов.
          Утром она поливала фикусы из лейки и возвращалась к той жизни, которая была еще до того, как занялась бунтами, платформами, фракциями вместе со своим мужем Рафаилом Альбертовичем, который угодил туда, куда все угодили, все подруги, все товарищи по партии, по оппозиции, по алгебре революции. А она неизвестно как и почему осталась на поверхности, то ли забытая, потерянная на дороге где-то между двумя акциями, то ли не сработал какой винтик, какой-то ленивый, нерасторопный разгильдяй заткнул ее карточку не в ту ячейку. Или вовремя Розалия Марковна исчезла, переехала, растворилась, а может, и бежала с этапа и утихла, перевоплотилась в божью коровку, а потом уже было не до нее, потом забирали, умертвляли тех, кто ее искал, и уже никто ее даже не помнил. И осталась Розалия Марковна одна на всем свете, устраненная из политической атмосферы.
          Лишь заглянув в эти глубоко врезавшиеся под лоб круглые глазки и встретившись с пронзительными зрачками, можно было уловить искру того давнего, горевшего неумолимым, нестерпимым, бесноватым огнем, а ныне как бы покрытого печальным пеплом равнодушия и усталости. Лишь в ее суетливой угловатой фигурке, в быстроте и резкости движений, в нервной хриплости голоса еще сохранилось что-то от той старой Розалии Марковны, боевика, террористки; да еще была короткая стрижка и приверженность к мужского покроя курткам.
          Рассказывали, что после ареста мужа некоторое время она была фармацевтом, и даже очень хорошим, и могла составить целебные средства из чепухи, но в одну из чисток, тех многочисленных и шумных чисток, ее вычистили как чуждый, неблагонадежный элемент. И она так испугалась, что после, когда прошла кампания чистки, вдруг обнаружила, что позабыла все рецепты, фармакопея ушла, как вода сквозь сито, и остались только обломки, только осколки, какие-то формулы, какие-то отрывочные латинские термины, которые уж никак не составлялись в нечто разумное, целебное.
          Постепенно Розалия Марковна научилась вышивать, и шелком вышивала по подушечкам всякие узорчики, и за этим занятием успокоилась, забылась. И теперь весь ее безумный пыл переустройства общества путем террора и диктатуры ушел в кроткое, неслышное вышивание цветными нитками мулине по шелку кошечек и кроликов.
          Ах, Розалия Марковна, Розалия Марковна! Что с вами? Кто поверит, кто поймет, как это получилось, как это вообще возможно?! Где ваш бунт, ваш дьявольский протест, ваша жертвенность, иудейская настырность и кипучесть, бросавшие гневное праведное слово русскому самодержцу? Вы бледнеете от одного косого взгляда Свизляка, вы уже прекрасно заранее знаете, что значит этот взгляд бдительности и кто является вслед за ним.
          Да, иногда вы еще и сейчас приходите в дворик Музея революции, в этот зеленый скверик у прекрасного соразмерностью своей фронтона Английского клуба, и собираетесь тихой, незаметной, грустной кучкой, все такие же маленькие, усохшие, крошечные старушки в стареньких, еще с цветочками, шляпках и тихо, чуть ли не немо, переговариваетесь, сообщаясь почти телепатией. А жизнь — вот она грохочет, яркая, грубая, сегодняшняя, беспощадная, несется мимо, смеясь, в мохеровых шарфах и замшевых ботинках, проезжает в черных "Волгах" и не хочет, и не желает знать ваши химеры, ваши недоумения. Но еще придет, придет время, день и час, когда жадно прислушаются к вашим воспоминаниям, к вашему раскаянию, к вашей исповеди и задумаются над своей молодой жизнью.

    Страничка создана 26 апреля 2010.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005-2010.
MSIECP 800x600, 1024x768