Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Израиль Моисеевич МЕТТЕР
(1909-1996)

      Всю жизнь он чурался официальности. Не имел должностей, званий и наград. Не заседал в президиумах съездов и собраний.
      Он умирал от голода в блокадном Ленинграде — и выжил, может быть, благодаря тому, что бок о бок с ним на радио работали такие люди, как Ольга Берггольц, Михаил Зощенко.
      Его дважды пытались загнать в капкан "органы" — и оба раза он сумел отбиться, сохранить свою совесть и, значит, право писать. Доносов было предостаточно. Но ему каким-то чудом удалось избежать ареста, возможно, отчасти помогла репутация "милицейского" писателя.
      Ему в полной мере довелось испытать участь писателя с неудобной фамилией, именем, отчеством и несмываемым "пятым пунктом".
      Он научился переступать через мерзости, если они касались только его самого: снятые выступления, изматывающая волокита с публикацией книг, с утверждением сценариев, отмененные зарубежные поездки. В "Поселковых заметках" он говорил читателю: "Я пишу на русском языке, думаю по-русски, живу судьбою народа моей страны, ни одно горе и не одна радость его не обошли меня стороной. Но я — еврей, душа моя двустрадальна."
      Ему довелось выступать свидетелем защиты на процессе Иосифа Бродского, издевательски приговоренного к ссылке за тунеядство. И присутствовать на суде, где его мать, пожелавшая получить вдовью пенсию, не смогла доказать, что является женою своего покойного мужа и матерью четырех детей: брачное свидетельство, заверенное дореволюционным казенным раввином, судья не посчитал доказательным. Всю эту классику советского правосудия писатель запечатлел не только с разящей откровенностью, но с глубокой болью за свою страну.
      Чем он никогда не был обделен — это читательской любовью. Каждое издание Меттера преодолев бесконечное множество рогаток, напором читательских заявок выходило тиражом сто — сто пятьдесят тысяч и уж во всяком случае, не меньше тридцати тысяч. И разлеталось в считанные дни. Книги Меттера переводились на итальянский, испанский, немецкий, английский, польский, венгерский и другие языки и везде недолго лежали на прилавках.
      В Италии он получил премию имени президента Гринцане Кавура (1992) за лучшее произведение иностранного писателя. Тогда в Италии вышел (1994) богатый альбом, где портрет Меттера был помещен рядом с портретами великих деятелей искусства конца ХХ века: Феллини, Анной Маньяни, Де Сика, Моравиа.
      Кроме читателей у него были миллионы зрителей самого разного возраста; лучший его фильм "Ко мне, Мухтар!" не стареет от бесчисленных показов.
      Меттер не был наделен ни уступчивостью, ни всепрощением, его прямоты и бескомпромиссности побаивались, его нравственный авторитет был очень высоким. Нам посчастливилось: мы дружили домами около сорока лет, хотя наш дом был на поколение младше. Наши дети и внуки воспитывались "под сенью Меттеров". "Дом Меттеров" — двуединый, ленинградский и сосновский (дача на Карельском перешейке), в последнем они жили большую часть года. Хозяин дома, Израиль Моисеевич, и его хозяйка, балерина Ксения Михайловна Златковская, составляли нерасторжимое единство.
      Когда мы с нею познакомились, Ксения Михайловна уже вышла на пенсию в звании заслуженной артистки. Но иногда играла королев — самую почетную и несложную роль в балете (так она, во всяком случае, говорила). За пределами сцены она, казалось, умеет все на свете: водить машину, делать вино, варенья и соленья, ловить рыбу, изготавливать эту самую рыбу в жареном, тушеном и отварном виде, выращивать землянику и клубнику, цветы и всякие овощи. Но, пожалуй, особенно хорошо она умела слушать. И для Израиля Моисеевича была первым слушателем. Не критиком, а именно слушателем.
      Меттер начал писать рано, в средних классах школы. Дело это вполне обычное, в таком возрасте начинают многие. Необычно другое: именно тогда определился его стиль. Вот как это произошло, если судить по тексту повести "Пятый угол":
      "Софья Львовна, учительница русского языка в той школе, где я учился, вызвала мою мать.
      — Скажите, пожалуйста, — спросила Софья Львовна, — ваш мальчик живет дома в нормальных условиях?
      — По-моему, в нормальных, — ответила моя мать.
      — Вы не замечали за ним никаких странностей?
      — Ничего такого особенного, — сказала мама. — Он не очень любит мыть ноги перед сном, но я его заставляю.
      — Вы его бьете?
      — В буквальном смысле — нет. Случается, конечно, ущипнуть ребенка. Он что-нибудь натворил в гимназии?
      — Видите ли, сказала Софья Львовна, — ваш сын пишет очень грустные сочинения. В прошлый раз классу была задана тема: "Как я провел лето":
      — Это лето мы провели в Покатиловке, — сказала мама. — С продуктами там было неважно.
      — Он не жалуется на питание, — сказала Софья Львовна. — Он вообще ни на что не жалуется. Он веселый мальчик. Но его сочинения носят какой-то грустный характер, необычный для этого возраста.
      Мама хотела выручить меня. Она сказала:
      — Может быть у него глисты? Я постараюсь проследить.
      Глистов у меня не было. Почему я заполнял ученические тетрадки печальными выдумками — неизвестно."
      В быту Меттер, если хотел, мог уморить собеседника со смеху. Но поразительно, что писателя-юмориста из него не получалось. Хотя крайняя необходимость была. Во время войны в Радиокомитете он должен был давать три раза в неделю фельетоны о Гитлере и Геббельсе. Редактор запирал его в комнате, чтобы заставить написать смешно.
      "Среди мук, испытанных в блокаду, — признавался он. — эта мука — писать смешно — доводила меня до слез."
      Правда, после войны скетчи, фельетоны для "трепа", для писательских "капустников" Меттер писал блистательно. Но не печатал. Несколько лет был эстрадным конферансье — разъездным фельетонистом. В искрометных словесных опытах (они хорошо видны в письмах) рождалось иное искусство. С 50-х годов он начал публиковать свои рассказы, правда, едва замечаемые критикой, но не безразличные для читателя. А с 60-х годов его рассказы появляются в "Новом мире" Александра Твардовского.
      Любопытно, что рецензенты, если и замечали Меттера, то укоряли его за мелкотемье. Это было сделать тем легче, что сам автор, что называется, "подставлялся". В повести "Мухтар" (1960) над его героем — проводником служебной собаки Глазычевым и собакой посмеиваются: "Они с Глазычевым ударяют по частному сектору: одних подштанников на тыщу рублей гражданам вернули. — Глазычев добродушно улыбался в ответ, и только однажды, возвратясь как-то особенно усталым после трудного суточного дежурства, зло огрызнулся:
      — Мне портки какого-нибудь работяги не менее дороги, чем десять тысяч государственных денег!
      Фильм, поставленный по "Мухтару" стоил Меттеру много крови. "Резали" сценарий и ленту, автор в отчаянии отказывался от экранизации. А эта реплика Глазычева была сочтена крамольной и ликвидирована. Но чудо искусства все-таки произошло. Видимо, был в повести заряд таланта, искренности и смелости, с которым цензура ничего не могла сделать. Глазычева сыграл Юрий Никулин, сыграл гениально, с поразительной естественностью. Живет повесть, живет фильм. И становится все яснее, что если бы "портки какого-нибудь работяги" стали "державным интересом", то жить в России можно было бы куда достойнее. Вот эта немудреная деталь кажется мне одним из секретов художника.
      Конечно, не только тем силен "Ко мне, Мухтар". Фильм также несёт в себе мысль, что и повседневность может быть значительна, перечеркивая преимущество "великих" человеческих тем над "малыми". Меттер и Никулин были в этом единомышленниками — и это одна из причин, почему они в работе над фильмом так подружились.
      Скупо расходует Меттер эмоции. Вот он повествует в рассказе "Радио", как в парадном зале Ленинградского дома писателей на улице Маяковского собрали всех "инженеров человеческих душ" (ненавистное Меттеру выражение) слушать выступление Сталина на собрании избирателей. Выступление транслировалось из Москвы. На сцене одиноко стоял огромный радиоприемник. Вокруг него метались секретарь писательского союза и радиотехник. Приемник хрипел и произносил непонятные слова. Наладить его не удалось. И писатели, сохраняя святую серьезность на лицах, слушали белиберду. А потом столь же набожно присоединились к аплодисментам. Чего тут больше — страшного или смешного — трудно определить. Уровень дрессировки, до которого собаку, пожалуй, не довести.
      Нередко у Меттера ироническая нота обозначает ту грань, что отделяет обыденное описание жизни от издевательства. В рассказе "Мать" этим привкусом отмечена история старшего сына старухи, у которого она поселилась после того, как младшего арестовали. "Можете вы понять, что я в поселке фигура? Народ в любой момент может спросить с меня. Я должен быть перед ним чистый, как стеклышко." Имеется в виду, что "народ" придет спрашивать не за то, что они, старший сын и невестка, морят мать голодом, что попрекают её каждым куском, что спит она на прохудившейся раскладушке. "Народ" придет спрашивать за то, что мать зарабатывает деньги на дорогу в колонию к младшему сыну: "Ваше поведение компроментирует меня" — вот какие слова знает старший сын. "Плакать старуха устала. Держало ее на поверхности жизни сознание, что она может сгодиться Славику, когда он выйдет на волю".
      Есть в металлургии такое слово "присадка" — добавка в сплав какого-то благородного элемента для повышения качества металла. Вот такая "интонационная" примесь есть у Меттера почти в каждом рассказе. От этого рассказ не делается смешным. Но помогает видеть в жизни дальше, больше и более милосердными глазами.
      Стала уже легендой история о том, как он — единственный! — аплодировал "в обморочной тишине" писательского собрания рыцарской речи М.М.Зощенко. "Более тридцати лет не возникало у меня охоты рассказывать об этом писательском собрании, — писал Меттер. — Не вспоминал о нем потому, что опасался выглядеть уж слишком нескромно-прозорливым: вот, дескать, один-единственный отважился — и угадал.
      А ведь, по правде, ничуть не отважился. Вполне вероятно, что если бы мне загодя была известна сиротская единственность моего аплодисмента и все, что за ним для меня воспоследует, то никогда бы на него не расхрабрился."
      Написать такое — "присадка" не меньшего благородства, чем сам "единственный аплодисмент".
      "Веселый мальчик" до самого конца не разучился соединять смех и трагедию.
      Оглядывая свои обглоданные страшной болезнью руки и ноги, он усмехался: "Освенцим". И добавлял: "Ну, давайте поспешим, пока две обаятельные барышни не сделали меня идиотом (барышни в голубых халатах приходили вдвоем из хосписа делать инъекции). И до уколов он диктовал и диктовал свою последнюю статью для журнала "Знамя".
      Марк Качурин
      (Из журнала "Вестник")


    Творения:

    "Автобиография" — сентябрь 2007 — Владимир Лейбфрейд


    Повесть "Пятый угол" — сентябрь 2007 — Владимир Лейбфрейд


    Повесть "Мухтар"копия из библиотеки Вадима Ершова


    Повести и рассказы "Среди людей" — сентябрь 2007 — прислал Давид Титиевский

    Содержание:

    АЛЕКСЕЙ ИВАНЫЧ. Повесть
    ДИРЕКТОР
    ВОЗВРАЩЕНИЕ
    СВОБОДНАЯ ТЕМА
    ПОДАРОК
    ВРАЧА ВЫЗЫВАЛИ? Киноповесть
    МАТЬ
    НАКАНУНЕ
    ВАСЯ
    ВДВОЕМ
    В АВТОМОБИЛЕ
    СНОХА
    НОЧЬЮ
    ВЫСТРЕЛ
    НА КОММУТАТОРЕ
    СУХАРЬ
    КАТЯ (История одной любви). Повесть

    Фрагменты из книги:

          По своей должности Алексей Иваныч в тюрьмах бывал часто. Но тем не менее всякий раз, проходя сквозь толстую решетку в подворотне, а затем снова несколько раз предъявляя пропуск у таких же толстых высоких решеток уже в коридорах самого тюремного корпуса и наконец добираясь до того этажа, где помещались следственные камеры, о чем бы он ни думал и чем бы ни был озабочен, всегда на дне его сознания мерцала крохотная мысль: «Как хорошо, что я не здесь!»

    * * *

          Он перелистывал толстую книгу — «Справочник директора школы», где на пятистах страницах были напечатаны приказы министра просвещения и, как сказано на титульном листе, «другие руководящие материалы». Из этих руководящих материалов Ломов узнал, что буквы в тетрадях должны писаться под углом шестьдесят пять — семьдесят градусов, расстояние от классной доски до первой парты должно быть двести — двести семьдесят пять сантиметров, а в школьных буфетах следует осуществлять контроль за качеством имеющихся продуктов.

    * * *

          — Неужели вы серьезно думаете, что если беседа с детьми будет называться не тематической, а как-нибудь иначе, то от этого что-то изменится? Дело ведь в том, кто, какой человек разговаривает с детьми, умеет ли он вообще беседовать с ними?
          — Если он по-настоящему хороший учитель...— начал я.
          — А много ли по-настоящему хороших учителей?
          — Ну, вот вы, например,— сказал я.
          — Перестаньте, Коля! — рассердилась Варвара Никифоровна. — Пятнадцать лет я учила молодых людей, что «Бруски» Панферова это замечательное художественное произведение. Двадцать лет я говорила им чепуху о Блоке. О Маяковском я им рассказывала так, что посредственные его стихи оказывались самыми лучшими...
          — Тем не менее,— сказал я,— ваши ученики пишут вам письма по многу лет после окончания школы. Ничего, Варвара Никифоровна, мы и тогда, мальчишками, прекрасно разбирались, кто хороший учитель, а кто плохой!

    * * *

          Не люблю я инспекторов. Их приход в школу похож на облаву. Почему-то считается, что учителя надо непременно застать врасплох — с недоливом или с недовесом.
          Вообще, я не понимаю, почему сама должность человека может предопределять его правоту? Если он инспектор или инструктор, то непременно положено считать, что он умнее меня. А это разлагает нас обоих: он не терпит возражений, а я отвыкаю возражать.

    * * *

          — Поступим мы так,— сказал начальник.— До пункта вашего назначения отсюда еще тридцать километров. Часа через два туда пойдет наша полуторка. Я прикажу подкинуть вас, пропуск вам выпишут, о порядке свидания с заключенным узнаете на месте. Все, мамаша, можете быть свободной.
          Когда она пошла к дверям, начальник посмотрел ей вслед и хотел добавить два или три каких-нибудь слова; у него было много разных слов: для общения с подчиненными, с начальством, с заключенными, с собутыльниками, но тех слов, которые ему вдруг захотелось сказать старухе, он быстро найти не смог.

    * * *

          Работа библиотекаря приучила ее доверять книгам, в особенности в вопросах любви, и многочисленные романы, чтением которых она увлекалась, смешали ее представления о действительности. И вместо того чтобы раздражаться на авторов книг, неверно изображающих человеческие отношения, Анна Кирилловна сердилась на мужчин, друзей ее дочери, которые вели себя совсем не так, как это было предписано литературой.

    * * *

          — Я ворье сажал... А пусть мне сопляки пояснят, зачем я нынче с председателем райпотребсоюза Блиновым должен здороваться за ручку? Почему мы с ним вместе на активах сидим? Он, сволочь, народное добро расхищает, на нем пробы негде ставить!.. Могу я его арестовать?
          — Должен.
          — А кто мне даст санкцию? Я пришел к секретарю райкома, он говорит: ты не тронь Блинова, мы на него по партийной линии воздействуем. Ты, говорит, товарищ Лукин, с коммунистами поаккуратней. Работать надо с людьми, товарищ Лукин, воспитывать их!.. А не спрашивает меня секретарь, хочу я быть с Блиновым в одной партии или не хочу!

    * * *

          По зловонию, проникшему в машину, я понял, что мы приближаемся к месту назначения — Зябликовский совхоз был звероводческим, здесь разводили норок, черно-бурых лисиц и песцов, зверей смрадных до невозможности. Нынче же была у них особо пахучая пора весеннего гона, самцов подсаживали в клетки к нервным от желания самкам, и женщины-звероводы, волнуясь, ожидали, «схватится ли коитус», — от этого зависела их сдельная зарплата.

    * * *

          — На что вы рассчитываете? — спрашивает старик у юноши.
          Юноша не может ответить, ибо он ни на что не рассчитывает и одновременно рассчитывает на все. На то, что он найдет на улице бумажник. На то, что внезапно распахнется дверь его комнаты, войдет запыхавшийся человек и скажет: у нас есть для вас прекрасная работа, убедительная просьба не отказываться. В расчеты юноши входят утреннее солнце, полдень, вечер, ночь. И личное бессмертие.

    * * *

          Уже гораздо позднее для меня прояснилась одна общая черта их мышления. Когда люди в тридцать — сорок лет узнают то, что положено знать детям и что дети запоминают походя, не затрачивая на это решающих сил своего сознания, это у немолодых, отягощенных жизненным опытом людей происходит драматично: запоздалое познание элементарных сведений плотно застревает в их мозгу, делая их неповоротливыми и невосприимчивыми к последующему познанию на более высоком уровне. Они трудно отказываются от того, что было достигнуто с таким адовым усилием. И они слишком почтительно относятся к тем упрощенным сведениям, которые были усвоены ими в неудобном для этого пожилом возрасте...

    Страничка создана 23 сентября 2007.
    Последнее обновление 14 апреля 2010.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005-2007.
MSIECP 800x600, 1024x768