|
|
Владимир Федорович ТЕНДРЯКОВ
(1923-1984)
ТЕНДРЯКОВ Владимир Федорович (5.12.1923, д. Макаровская Вологодской области — 3.8.1984, Москва) — прозаик.
Детство Т. прошло в деревне. Память об этом времени воплотилась позднее в ром. «Свидание с Нефертити» (в автобиогр. герое Федоре Материне; 1964) и в рассказах «Пара гнедых», «Хлеб для собаки», «Параня». После окончания школы в 17-летнем возрасте ушел на фронт добровольцем. Был связистом. Нек-рые факты его воен. биографии отражены в ром. «За бегущим днем» (1959), в «Рассказах радиста», новеллах «Костры на снегу», «День, вытеснивший жизнь», «День седьмой», «Донна Анна», в эссе «Люди или нелюди» (1975-76). В 1943 Т. был тяжело ранен под Харьковом и вернулся в родную деревню, где работал сначала физруком в школе, потом секретарем райкома комсомола. В 1945 поступил во ВГИК, откуда перевелся в Лит. ин-т им. М. Горького, по окончании которого (1951) стал профессиональным писателем. Печатался в ж-лах «Новый мир», «Наш современник», «Наука и религия».
Перу Т. принадлежат ром. «Тугой узел» (1955), «За бегущим днем», «Свидание с Нефертити», «Покушение на миражи» (1982, опубл. в 1987), пьесы, статьи. Но наиб. ярко его талант художника проявлялся в «малых жанрах»: повестях, рассказах, эссе.
Почти каждое произв. писателя вызывало бурные дискуссии. «Неистовые ревнители» классовой лит-ры «прорабатывали» писателя за многочисленные «грехи»: «очернение советской действительности», рефлексирующие герои и даже следование традициям Ф. Достоевского, хотя Т. никогда не отрицал подлинного коммунизма, иронически отзываясь о коммунизме «казенном», «чиновном». Доброжелательная к писателю критика указывала на активное вмешательство писателя в жизнь, на актуальность его произв., но часто, в силу идеологических причин, стремилась «уложить» Т. в рамки социалистического реализма, явно ему тесные. Критики традиционно выделяли неск. тематических циклов в творчестве писателя: «деревенский», «школьный», «нравственно-этический» и «атеистический» (правильнее было бы говорить о произв., содержащих религ. искания). Наиб. верным представляется подход, предложенный вдовой писателя Н. Асмоловой-Тендряковой в комментариях к его «Собранию сочинений: В 5 т.»: на каждом этапе своего творческого пути художник на самых разных тематических плацдармах решал определенные проблемы.
В пов. «Падение Ивана Чупрова» (1953), «Не ко двору» (1954), «Ухабы» (1956), «Суд» (1960), «Тройка, семерка, туз» (1961), «Короткое замыкание» (1962) и др. писателя волновала проблема взаимозависимости нравств. установок и социальных условий. Начальник МТС (машинно-тракторной станции) Княжев («Ухабы»), обладающий твердым характером и незаурядными организаторскими способностями, вдруг теряется перед силой казенной бумажки, постановления; Лешка Малинин («Тройка, семерка, туз»), героически спасший тонущего человека, проявляет малодушие, когда надо пойти против коллективного безумия, охватившего товарищей; не раз вступавший в бой один на один с медведем охотник Семен Тетерин («Суд») ощущает себя беспомощным перед юрид. тонкостями. Столь же трагичны невыдуманная судьба Александра Фадеева (эссе «Охота», 1971, обращенное к периоду борьбы с «космополитами»; опубл. в 1988) и вымышленная — Ивана Чупрова. С одной стороны, Т. осуждает своих героев за отсутствие в них нравств. доминанты, категорического императива, с другой — говорит о ненормальности той социальной среды, которая лишает человека инициативы, выбора, превращает его в пешку, винтик.
Последующие повести Т. раскрывали трагические последствия пренебрежения законами нравственности «во имя» революции и «всеобщего будущего счастья». Среди героев этих произв. и диктатор местного масштаба Евлампий Лыков («Кончина», 1968), давший колхозникам сытую жизнь и отобравший у них свободу и право быть личностями; Настя Сыроегина, не сумевшая противостоять руководителям-очковтирателям и страдающая от этого, в отличие от почившего на лаврах Евлампия («Поденка — век короткий», 1965); это и аскет-догматик Божедомов («Три мешка сорной пшеницы», 1973), утративший интерес к людям. Своей вершины эта тема достигнет в опубл. посмертно рассказах «Пара гнедых» (1969-71) и «Хлеб для собаки» (1969-70).
Герои Т. все чаще начинают осознавать, что нормы морали должны основываться на любви к человеку, а не на догмах. Справедливая, на первый взгляд, истина о пользе правды для гордого человека унижает пожилую и несчастную учительницу («Ночь после выпуска», 1974). Идея социалистического гуманизма, отрицание евангельского смирения приводит к убийству человека, пусть даже дурного, и раскаянию старого учителя, внушавшего ученикам идею «добра с кулаками», но забывшего передать им осознание самоценности жизни («Расплата», 1979). На материале «школьной» повести решаются, т.о., глубочайшие филос. проблемы, волновавшие рус. писателей 19 в. Неслучайно в «Расплате», как и в др. поздних вещах писателя, сюжеты и диспуты перекликаются с «Преступлением и наказанием» и «Братьями Карамазовыми» Достоевского, а имена героев реминисцируют с именами его персонажей.
В повестях Т. филос. споры иногда «провисают», не подкрепленные художественно полноценными образами («Шестьдесят свечей», 1980), но чаще вплетаются в сюжет. Чтобы придать своим книгам большую филос. обобщенность, Т. охотно пользуется лит. и ист. реминисценциями: библейскими, античными (Александр Македонский, Диоген), средневековыми (Кампанелла).
Писатель часто обращается к теме любви. Одной из вершин его творчества стала пов. «Весенние перевертыши» (1973); герой ее, Дюшка Тягунов, полюбив девочку, вдруг увидел, как огромен и прекрасен мир. «Громада-любовь» заставила его заступиться за лягушку, прийти на помощь слабому однокласснику, вступив в бой с циником Санькой. Показывая борьбу в человеке светлых и темных начал (особенной реалистической жестокости художник достиг в эссе «Люди или нелюди» и рассказе «Параня»), Т. все чаще обращается к идее необходимости торжества любви, задумывается над христианскими ценностями. Если в пов. «Чудотворная» (1958) и «Чрезвычайное» (1961) писатель стоял на позициях воинствующего атеизма, изображая носителей веры резко негативно, то в «Апостольской командировке» (1969) говорит о том, что религия — протест против болезни бездуховности, поразившей общество. «Важно не отвергать с презрением библейскую мораль и нравственность, а пользоваться ими, развивать их от ветхозаветного примитива до той глубины, которая соответствует современности»,— писал он в личном письме в ЦК КПСС в 1969. Тогда его не услышали.
В 1982 Т. вернулся к христианской теме в ром. «Покушение на миражи», назв. первоначально «Евангелие от компьютера». Герои романа, совр. программисты, моделируют на компьютере историю, «изъяв из нее Иисуса Христа», и с удивлением обнаруживают, что он вновь возникает, т. к. великий утопист и гуманист нужен людям.
Сатирический талант Т. проявился достаточно поздно: написанная в гоголевско-щедринской традиции пов. «Чистые воды Китежа» (1977) — притча-пародия на тоталитаризм и его порождения; осн. на личных впечатлениях очерк о роскошном приеме Н.С. Хрущевым и высшей партийной номенклатурой сов. писателей, подлежащих идеологической обработке, «На блаженном острове коммунизма» (опубл. в 1987). Пов.-эссе «Революция! Революция! Революция!» (1964-73), не предназначавшаяся для печати, представляет собой цикл «бесед» писателя с В. И. Лениным, которые отражают проблематику творчества самого Т.: соотношение человека и социальных условий, счастье и его цена, идеалы и реальность, насилие во имя высоких целей, любовь и ненависть, человек и Вселенная.
Произв. Т. неоднократно и с успехом инсценировались и экранизировались, мн. из них переведены на иностр. языки.
Соч.: Собр. соч.: В 5 т. М., 1987-89; Кончина: Пов. Рассказы. М., 1990; Неизданное: Проза. Публицистика. Драматургия. М., 1995.
Лит.: Клюсов Б. На передней линии: Очерк творчества Владимира Тендрякова. Минск, 1963; Крамов И. Проза В. Тендрякова // Тендряков В. Падение Ивана Чупрова. Пермь, 1971; Сидоров В. [Вст. ст.] // Тендряков В. Собр. соч.: В 4 т. М., 1978; Горшенин А. В. Человек среди людей. Новосибирск, 1982.
В. В. Агеносов.
(Из библиографического словаря "Русские писатели XX века")
Творения:
Роман "Покушение на миражи" (1982) — копия из библиотеки Максима Мошкова
Повести:
"Находка" (1965) — декабрь 2001
"Не ко двору" (1954) — декабрь 2001
"Суд" (1960) — декабрь 2001
"Тройка, семёрка, туз" (1961) — декабрь 2001
"Ухабы" (1956) — декабрь 2001
"Ночь после выпуска" (1972) — сентябрь 2002
"Путешествие длиной в век" в библиотеке Вадима Ершова
"Шестьдесят свечей" (1972) — январь 2007
Как-то до войны первого сентября я явился на первый урок в пятый класс, сформированный из учеников начальных школ. По случаю открытия учебного года я вырядился в белые — тогда модные — отутюженные брюки, в белые, начищенные зубным порошком брезентовые туфли. Я поздоровался с классом, попросил садиться и сам не без ритуальной картинности опустился на стул.
Опустился и почувствовал, что прилип к стулу своими белоснежными, без пятнышка, брюками, прилип основательно, что называется, всей площадью, постепенно ощущая противно теплую, медленно проникающую сквозь ткань клееобразную массу. Ощутил и этакий знакомый смолистый запах, запах сапожной дратвы, сообразил, что сиденье моего черного стула кто-то покрыл слоем гудрона, валявшегося кучами рядом со школой. Если я и сумею незаметно отодрать себя от стула, то мои ослепительные брюки окажутся с тыла в черной жирной гудроновой коросте. Со стороны, наверное, это будет выглядеть как и положено, то есть смешно до коликов.
Я сидел и взирал на класс, а класс простодушно ждал, что скажет новый учитель. Я понял, что веселая затея не была коллективным творчеством.
И тут я увидел автора. Я учуял его шестым чувством и невольно содрогнулся от своего тоскливого ясновидения — он с этой минуты начал против меня беспощадную длительную партизанскую войну. Прилипший к стулу зад — первая вылазка!
* * *
Я взвешивал в руке старый наган. Он солидно тяжелый, он много раз ржавел, от этого пятнист, его где-то прятали, как прячут преступные мысли, не игрушка, в выброшенном вперед стволе щучья хищность. Я взвешивал его и раздумывал о нем.
Молчаливый, как могила, преданный, как может быть предан не друг, а оружие. Наверняка его биография полна тайн.
Наверняка служил еще в гражданскую, потому что по виду очень стар. Может, его носил за поясом матрос с широкой душой, опьяненный революцией, пускал из него в распыл юнкеров. А может, юнкер, вчерашний барчонок, озверевший от несчастья — у папы содрали генеральские погоны, разорили родовое гнездо,— стрелял по солдатам. Может, таскала его активистка из продотряда, добывавшая у мужиков хлеб для голодных детей, активистка в кумачовом платочке, сама голодная и рваная, окруженная угрюмой мужицкой ненавистью. А может, кулацкий сынок направил из-за угла этот ствол на активистку, и легла на землю девчонка, и кровь мочила красную косынку... Молчит старый наган, служащий всякому, кто возьмет его в руки.
"Расплата" (1979) — ноябрь 2008
Горел немецкий госпиталь, четырехэтажное деревянное здание, до сих пор счастливо обойденное войной. Горел вместе с ранеными. Ослепительно золотые, трепещущие стены обжигали на расстоянии, теснили толпу. Она, обмершая, завороженная, подавленно наблюдала, как внутри, за окнами, в раскаленных недрах, время от времени что-то обваливается — темные куски. И каждый раз, как это случалось, по толпе из конца в конец проносился вздох горестный и сдавленный — то падали вместе с койками спекшиеся в огне немецкие раненые из лежачих, что не могли подняться и выбраться.
А многие успели выбраться. Сейчас они затерялись среди русских солдат, вместе с ними, обмерев, наблюдали, вместе испускали единый вздох.
Вплотную, плечо в плечо с Аркадием Кирилловичем стоял немец, голова и половина лица скрыты бинтом, торчит лишь острый нос и тихо тлеет обреченным ужасом единственный глаз. Он в болотного цвета, тесном хлопчатобумажном мундирчике с узкими погончиками, мелко дрожит от страха и холода. Его дрожь невольно передается Аркадию Кирилловичу, упрятанному в теплый полушубок.
Он оторвался от сияющего пожарища, стал оглядываться — кирпично раскаленные лица, русские и немецкие вперемешку. У всех одинаково тлеющие глаза, как глаз соседа, одинаковое выражение боли и покорной беспомощности. Свершающаяся на виду трагедия ни для кого не была чужой.
В эти секунды Аркадий Кириллович понял простое: ни вывихи истории, ни ожесточенные идеи сбесившихся маньяков, ни эпидемические безумия — ничто не вытравит в людях человеческое. Его можно подавить, но не уничтожить. Под спудом в каждом нерастраченные запасы доброты — открыть их, дать им вырваться наружу! И тогда... Вывихи истории — народы, убивающие друг друга, реки крови, сметенные с лица земли города, растоптанные поля... Но историю-то творит не господь бог — ее делают люди! Выпустить на свободу из человека человеческое — не значит ли обуздать беспощадную историю?
* * *
— Несовершенен человек... Сколько тысячелетий вопят, Аркаша, и какими трубными голосами. И сколько крови пролито ради — совершенствуйся! А разрешима ли в принципе эта задачка? Может, терзаются над некой нравственной квадратурой круга...
— Хочешь сказать мне, Августа: и ты туда же, со свиным рылом в калашный ряд?
— Не совсем то, Аркашенька. Педагог должен совершенствовать людей, тех, кого поручили ему, — конкретных Колю, Славу, Соню, Ваню, а не вообще всех оптом, не какого-то абстрактного общечеловека.
— А я что делаю? Не о Славе Кушелеве, не о Соне Потехиной обмираю, не их сейчас предостеречь хочу, а вообще, безадресно?..
— Обмираешь, голубчик, да, над Соней, над Славой. Но метишь-то найти такое, чтоб и Соню, и Славу, и любого-каждого, ближнего и дальнего, спасало от безнравственных поступочков. Вообще хочется универсальную для всех панацею! Именно то, чего стародавние пророки найти не могли.
— Есть одна-единственная на все случаи жизни панацея, Августа, — учитывай опыт, не отмахивайся, мотай на ус. Только опыт, другого лекарства нет! И за кровь, пролитую Колей Корякиным, за его безумие, его несчастье, которое мы не смогли предупредить, возможно только одно оправдание — пусть послужит всем. Соне и Славе, ближним и дальним. А ты желаешь, Августа, забыть поскорее, остаться прежними, то есть вновь повторить, что было. Значит, ты враг Соне, Славе и всем прочим.
— Хе-хе! Если б опыт исцелял людей, Аркаша, то давным-давно на свете исчезли бы войны. Каждая война — это потоки пролитой крови, это вопиющее несчастье. Но ведь войны-то, Аркашенька, сменялись войнами, их опыт, увы, ни на кого не действовал. Наивный! Ты рассчитываешь облагородить будущее лужей крови. Опыт... Я заранее знаю, что из такого опыта получится. Всполошишь, заставишь помнить и думать о пролитой крови, и школа превратится в шабаш. Да, Аркашенька, да, каждый начнет оценивать пролитую лужу на свой лад, делать свои выводы: гадко — справедливо, уголовник — герой, возмущаться — сочувствовать. Опыт учит; где свары и путаница в мозгах, там накаленность друг против друга.
Военные рассказы Владимира Тендрякова: (копия из интернета) — апрель 2009
"Донна Анна" (1969-71)
"День, вытеснивший жизнь"
"День седьмой" (1984)
"Рассказы радиста":
«Я на горку шла...» (1963)
Письмо, запоздавшее на двадцать лет (1963)
Костры на снегу (1964)
Фрагменты из рассказов:
"— Эй, разведка, продай селедку!
Это избитый повод для шуток, но вовсе не безобидный для разведчиков. По старой традиции разведчикам в артиллерии на конной тяге положены кавалерийские шашки. Их выдали, а коней нет. Шашки старые, в облезлых ножнах, тупые, как доски, тяжелые, что стволы противотанковых ружей, украшеньице. Что может быть нелепее, чем кавалерист без коня. Конями же в походах пользуются орудийные расчеты, не снабженные шашками. Кому досада, кому забава."
* * *
"Я наблюдаю за минометчиками, они нам сверху хорошо видны. Минометы как самоварные трубы стоят в ряд на короткой дистанции друг от друга. Возле каждого из них дружная работа: одни подносят ящики, вскрывают их, другие выхватывают из ящиков мины, кидают третьим, те ловят, заученно скупым движением опускают в трубу. "Огонь!" Миномет плюется и приседает, а над ним уже занесена новая мина... Деловито, без суеты шуруют, как кочегары у паровозной топки. А ближе к нам под штабелем пустых ящиков и совсем мирная картина — под минометные выстрелы обедают, обрабатывают котелки ложками, усердно жуют, с ленцой болтают, кто-то, уже отвалясь, всласть смакует цигарочку. Вот, оказывается, как воюют — без паники, без надрыва, не на "ура", шуруют и хлеб жуют. Просто. Меня до зависти поражает такая налаженная, обжитая война — не столь уж и страшен черт, как его малюют. И мы приспособимся..."
* * *
"За все время на фронте я ни разу не был в рукопашной, всего раз или два по случаю выстрелил в сторону противника, наверняка никого не убил, зато вырыл множество землянок и окопов, таскал пудовые катушки и еще более тяжелые упаковки питания радиостанции, прополз на животе несчитанные сотни километров под взрывами мин и снарядов, под пулеметным и автоматным огнем, изнывал от жары, коченел от холода, промокал до костей под осенними дождями, страдал от жажды и голода, не смыкал глаз по неделе, считал счастливым блаженством пятиминутный отдых в походе. Война для меня, маменькиного сынка, неусердного школьника, лоботряса и белоручки, была прежде всего тяжелый и рискованный труд, труд до изнеможения, труд рядом со смертью.
И никогда не ведал, что преподнесет мне новая минута..."
Страничка создана 26 июня 2002.
Последнее обновление 22 апреля 2009.
|
